«НОВАЯ» ЖИВАЯ (novayagazeta) wrote,
«НОВАЯ» ЖИВАЯ
novayagazeta

Category:

Дневник «остовки» из Курска

О безоговорочной капитуляции трагической действительности перед молодостью и любовью.

Шура Михалева родилась в Курске 27 июля 1924 года в семье типографского рабочего, служившего в центральной областной газете «Курская правда». Хорошо училась, с кем-то дружила, с кем-то ссорилась, собиралась поступать в Курский пединститут.

Ее дневник начинается еще в мирное время (с середины июня 1939 года) и в идиллически тихом Курске — городе, из центра которого можно было пешком отправиться в лес по грибы. Выпускной вечер, сочинение, дружба с двумя другими девочками («союз трех»), набеги на общественный сад, девичьи сплетни о том, кто с кем дружит. Вот поначалу его обычные и бесхитростные сюжеты. О самом дневнике иногда кокетливо говорится во втором лице, а о себе — в лице третьем.

Вместе с тем поразительна склонность 15-летней старшеклассницы к фиксации окружающего — будь то природа или реакция сельских и городских жителей на начало войны. Еще более пристально всматривается она внутрь себя, предается тому, что принято называть саморефлексией.




Шура Михалева, 1947 год


Война не пресекла ставшую уже потребностью привычку вести дневник, но внесла в нее существенные поправки. Кокетливому «разговору» на «ты» с дневником уже не остается места, между мирной частью дневника и военной — огромный контраст.

Сама же война нагрянула так. 22 июня — хорошая, солнечная погода, Шура с подругами на Дне открытых дверей в Курском пединституте, все шутят и веселятся.

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСАНДРЫ МИХАЛЕВОЙ, 1941


«Вдруг внезапно среди этого веселья прибежала Вера Доронова и взволнованным голосом сообщила: «Германия объявила Советскому Союзу войну». <…> Ужасом повеяло от этих слов. Мы перестали смеяться…»

Курск был взят немцами 3–4 ноября 1941 года, и эти долгие и страшные полгода под оккупацией оказались вне поля зрения дневника.

Дневник возобновляется 8 июня 1942 года, когда Шура Михалева уже три дня как в железнодорожном эшелоне, пятом по счету из Курска (всего в Германию из Курска в 1942 году угнали около 10 тысяч курян, в основном молодежь.П. П.), уносящем ее, «остарбайтера», далеко на запад, на чужбину, в Германию.

Вот ее первая новая запись.

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСАНДРЫ МИХАЛЕВОЙ, 1942


«8 июня. Всю ночь ехали и рано утром были уже в Польше. На польских станциях работают польские евреи. Молодые юноши и девушки, замеченные желтыми звездами спереди и сзади. Русские пленные работают повсюду, и мы едем все дальше и дальше от Родины. Едем вот уже 3-й день. Получили всего около 1 кг хлеба, 1 раз пили чай».

Тут, в этой записи, собрана буквально вся — словно эпическая — диспозиция на последующие три года: Холокост, пленные, чужбина, голод!

Интересно, что Михалева очень долго не сообщает даже название города, куда ее привезли: мол — какая разница, не имеет значения. Тем не менее назовем его: Вальтерсхаузен (Waltershausen) — небольшой городок в тюрингском округе Гота. Исторически он славился своими ремесленниками — производителями элегантных кукол для детей, но не для этого славного промысла сюда из разных стран Европы немцы согнали около 600 иностранных рабочих и военнопленных. Крупнейшей была фабрика «Аде», часто фигурирующая на страницах дневника: она выпускала прочнотканевые шланги.

Весь остаток июня и июль дневник переполнен записями о тяжком труде, о дурном, прямо-таки издевательском отношении немцев, о тоске по дому и по своим близким, о падении и деградации личности и об озверении, которое здесь испытывают привезенные из Советского Союза рабы.

11 ИЮЛЯ 1942 Г.


«Нам молодым людям выпала на долю тяжелая участь. Мы сотни и тысячи молодых русских людей рабы… Мы должны работать, а про свои чувства человеческие забыть. Забыть про книги, театры, кино, забыть про любовные чувства молодых сердец. И если возможно, то как можно скорее отвыкнуть ощущать голод».

Не менее тягостными оказались и дрязги внутри контингента рабынь.

3 АВГУСТА 1942 Г.


«В нашем бараке 40 человек украинских девушек, несколько финских, а остальные русские. Между украинками и русскими идет т. н. «борьба, национальная вражда». Вражда эта возникла с первых дней нашего приезда, особенно к нам, курским.

Мы недавно приехавшие, обращали на себя внимание везде, особенно в столовой. Еще не оголодавшие, «свеженькие», мы не кидались за добавками, даже удивлялись, как это можно поесть большой полумисок совершенно невкусного супу. За столом вели себя тихо, т. е. культурно.

Это навело подозрения и зависть со стороны украинок. Им все казалось, что на нашем столе больше, что хлеба нам дают по две порции. Эта вражда, возникшая среди девушек Киева и русских, все усиливалась».

Постепенно завязываются контакты и с немцами, и с другими иностранцами, в частности, с молодой литовкой Галей, иногда приносившей им картошку. В отличие от «остовок» иностранки жили в частном секторе и располагали совершенно другим набором личных прав и свобод, поэтому купить, а потом втридорога перепродать «остовкам» что-то, что «остовкам» нужно, но не разрешено, не было для них проблемой. Органической частью «интеграции» стали и первые набеги на окрестные сады за яблоками, и первые поднаймы к местным жителям на уборку овощей.

В начале октября режимное послабление выпало и «остовкам». Если раньше выходить в город разрешалось только тем, кто выполнял норму, строго по воскресеньям, небольшими группами и чуть ли не в сопровождении охраны или кого-то из заводских, то теперь выполняющим норму стало возможно выходить гулять в город с благословения старосты комнаты, трижды в неделю и фактически без сопровождения. (4 октября 1942 г.)

Это имело далеко идущие последствия и буквально революционизировало сферу досуга «остарбайтеров», открыв их для контактов, пусть и не поощряемых, и с немцами, и с принудительными рабочими других национальностей в городе и окрестностях. Причем со временем возможность нанесения визитов оказалась еще и взаимной.




Поздравление от 1943 года. «Живи пока живется! О смерти думай иногда. Плачь, когда придется, а радуйся всегда...». от Сони Плотниченко


В начале 1943 года по выходным на фабрике стихийно образовывалась своего рода «дискотека». Собирались на нее и чехи, и французы, и поляки, а со временем — после путча Бадолио — и итальянцы. Постепенно выяснилось, что и она сама, Шура, как и другие, оказалась вовсе не свободной от сердечных привязанностей.

Первым ее ухажером, встретившим в ней первые и слабые проявления взаимности, стал русский Сашка-гармонист, вторым — поляк Юзеф, третьим был Водик, тоже поляк, затем снова Юзеф, но уже чех, был еще чех Ярко (но это так — чтобы позлить Юзефа), затем какой-то Гехард. Все это, разумеется, отношения совершенно ребяческие, школьные.

На Рождество перед 1945 годом Шура знакомится со своей самой большой любовью — итальянцем Гуго П., или Уго, сразившим ее своими музыкальностью и обходительностью. По нему — и уже по-взрослому — она тосковала после войны еще много лет, а может быть и всю жизнь.

Про каждого из ухажеров можно найти в дневнике что-то примерно такое:

«Я точно знаю, что ему нравлюсь, я уверена, что он уважает и любит меня и что он с большой радостью хотел бы дружить со мной». Про каждого!

Собственным переживаниям и переживаниям своих кавалеров, записанным под диктовку собственного же воображения, посвящена добрая половина дневника. Что убеждает нас в одном: как бы ни были тяжелы внешние условия подневольной жизни, они бессильны перед силой юношеской влюбленности и перед зовом пола. Бес-силь-ны!

В дневнике Михалевой сосуществуют и воюют друг с другом две могучие силы: всеубивающая история и всепобеждающий возраст — молодость!

Кстати, пассионарный шурин возраст, усугубленная нехождением в школу пытливая впечатлительность и несомненный природный талант имели следствием то, что Наряду с целыми страницами, написанными по-немецки, в дневнике встречаются абзацы по-итальянски и фразы по-польски или даже по-чешски. При этом ее немецкий, как, впрочем, и ее итальянский, — это типичный язык, выученный «с голоса», «на слух»: довольно приличный лексикон, неплохо усвоенная (а точнее закрепленная с многократными повторениями, но ни разу не объясненная) грамматика — и «свое», то есть весьма произвольное правописание, чаще всего по принципу: «пишу так,  как слышу».




Дневники Александры Михалевой


1945 год таил в себе другие опасности: сокращение рабочего дня сопровождалось пропорциональным сокращением норм питания. Кроме того — ощутимо участились бомбардировки союзников: самая массированная состоялась в ночь на 6 февраля, что перекрыло всему тому, что уцелело, пути снабжения. Через неделю закончился последний уголь, и завод окончательно встал.

Но встало и снабжение питанием.
ПРОДОЛЖЕНИЕ

Subscribe
promo novayagazeta 10:29, yesterday 12
Buy for 1 000 tokens
Аскольд Иванчик, историк, археолог, член-корр. РАН и Академии надписей и изящной словесности (Франция) — о горячих точках и взрывоопасных идеях. — Давай начнем с самого раздражающего. Очень много сейчас рассуждений о том, что, мол, как это — те же самые люди, которые были…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments